Главная - Статьи

Классическая биография Пушкина


Тыркова-Вильямс, Ариадна Владимировна. Жизнь Пушкина: В 2 т. – 4-е изд. - М.: Молодая гвардия, 2004. – 472 + 514 с. (Серия «Жизнь замечательных людей»)


t-03Совсем недавно наша библиотека предложила читателям книжную выставку, представляющую книги серии «Жизнь замечательных людей», имеющиеся в фонде. Среди этих книг был и двухтомник «Жизнь Пушкина», созданный в первой половине ХХ века известнейшей политической деятельницей, журналисткой, эмигранткой Ариадной Тырковой-Вильямс.

В этой статье я расскажу читателю о незаурядной книге Тырковой-Вильямс подробнее. Зачем, коль скоро мы давно имеем в библиотеках, в школе, а может быть, и дома несколько десятков научно-популярных и художественных биографий поэта, как составленных серьезными компиляторами, например В. Куниным, так и изложенных крупнейшими пушкинистами В. Вересаевым, Л. Гроссманом, Ю. Лотманом, В. Непомнящим, не говоря уж о трудах Ю. Тынянова? На этот и прочие вопросы я и постараюсь ответить в статье.

Рассматриваемая книга принадлежит перу не историка литературы, а известнейшей в начале века кадетки, одной из руководителей партии конституционных демократов, той самой дамой, про которую в свое время шутили: среди кадетов есть только один настоящий мужчина - и тот Тыркова. Биографию Пушкина она писала в эмиграции в течение 20 лет. В двадцатые годы в Европе вышел первый том, после второй мировой войны, в США, - второй.

Столь длительный перерыв не мог не сказаться как на восприятии биографии первыми читателями, ведь за это время успело смениться не одно поколение, так и на самой книге, поскольку первый том создавал еще молодой автор, а второй - человек, претерпевший множество личных и социальных утрат. В результате и Пушкин предстает перед читателем в первом томе в достаточно привычном облике - молодого, задорного, буйного гения, во втором же томе - совершенно успокоившимся мудрецом, глубоко религиозным государственником, чуть ли не царедворцем. Эта метаморфоза в большей мере отражает духовный путь самой Тырковой: от яростного демократизма молодости - через разочарования в эмиграции - к осознанию необходимости монархического строя в России.

Так ли это относительно Пушкина? Не уверен. Тем не менее, знакомство с тырковской интерпретацией биографии, творческого и духовного пути Пушкина весьма полезно и библиотекарю, и учителю-словеснику, и его учащимся, да и вообще широкому читателю, поскольку представляет нетипичный для пушкинистики и при этом достаточно взвешенный подход к фигуре «нашего всего», как выразился о поэте Аполлон Григорьев. Сходные представления о русском гении высказывал в научных трудах у нас, пожалуй, только филолог Валентин Непомнящий.

К числу наиболее интересных страниц книги Тырковой-Вильямс, таким образом, относятся главы второго тома, посвященные религиозным, историческим, социальным воззрениям Пушкина. Главное же их достоинство в том, что все эти воззрения выводятся автором непосредственно из текстов (чаще всего поэтических) и представляют, таким образом, своеобразный анализ творчества великого русского поэта.

t-01Помимо прочего, книга Тырковой-Вильямс предлагает скрытую, но оттого не менее резкую полемику с тем направлением литературоведения, которое принято называть "вересаевским".

Эту полемику читатель может самостоятельно и вполне адекватно оценить, поскольку основные труды В.В. Вересаева, в том числе книги «Пушкин в жизни» и «Спутники Пушкина», в последние десятилетия многократно переиздавались и, наряду с представляемым изданием, имеются в фонде библиотеки.

Работу над «Жизнью Пушкина» А.В. Тыркова-Вильямс начала в 1918 году, в Англии, где познакомилась с пушкинскими родственниками, с его архивом. Переоценив и переосмыслив творчество великого национального писателя, она уже не могла не написать о нем свою добросовестную и, разумеется, - ведь русский же литератор! - весьма тенденциозную книгу.

Опустим подробности детства и отрочества Пушкина - они слишком хорошо известны и не содержат для нас ничего нового, хотя и пытаются некоторые современные сочинители это новое придумать. У Тырковой все рассказано точно: равнодушие себялюбивых родителей; раннее пристрастие к чтению «зловредных» французских романов и стихов, как попало собранных в отцовской библиотеке; дружбы и не-дружбы в Лицее. Отмечу лишь досадную оплошность автора, чуть ли не единственную во всей книге. На стр. 86 первого тома в четвертом абзаце читаем: «Другим лицеистом, о котором, умирая, вспомнил Пушкин, был И.И. Пущин. Их дружба началась во время выпускных экзаменов и с годами окрепла». Исправим: экзаменов не выпускных, а вступительных, само же знакомство, как всем известно хотя бы из романа Ю.Н. Тынянова, состоялось еще до Лицея. В самом деле, мог ли всегда точный и внимательный к слову Пушкин написать: «Мой первый друг, мой друг бесценный...», если бы дружить они с Пущиным начали в 17 лет, уже на выходе из Лицея?

Собственно, книга Тырковой всерьез и по-настоящему начинается даже не с первого петербургского периода жизни поэта, а с его первой ссылки. Именно «южное» творчество Пушкина, именно его первое «оправение», связанное, по мысли автора, с большой, поистине первой, неразделенной, потаенной, облагораживающей любовью к Марии Раевской, будущей жене декабриста Волконского и героине некрасовской поэмы, - есть, по Тырковой, начало великого творческого и, самое главное, духовного пути русского гения. На этом пути Пушкина подстерегали многие бесы, первый из которых – «демон» Александр Раевский, брат возлюбленной, мрачный и холодный циник, суть предатель и совратитель только-только набирающего силу поэта и гражданина Пушкина. Не было б Раевского, не было б и единственного (по большому счету) творческого злодеяния Пушкина – «Гавриилиады», и одного из многих мелких - перехваченного полицией письма об «уроках чистого афеизма», которых, уроков, не так много было, как последствий, из письма проистекших.

Все творчество Пушкина периода «южной ссылки» рассматривается Тырковой какt-02 поле боя, как арена великой борьбы Божеского и бесовского. Что сказать? Любит, обожает Тыркова-Вильямс своего героя, но и не прощает ему ни единого отступления от пресловутых «православия-самодержавия-народности». Вот вам и тенденциозность в чистом виде, типичная и непреходящая в русской публицистике.

Дальше – больше. По мере того, как растет, становится пушкинская зрелость - личная и творческая - и тон повествования становится все любовнее, а текст все публицистичнее, порой из области собственно биографической и литературоведческой переходя в область психоаналитики.

Кончается первый том высылкой поэта в Михайловское и смертью царя Александра.
Второй том написан ровнее, спокойнее. Немудрено: пора молодых безумств миновала и героя и автора. Наступило время осознавать и анализировать прожитое, отвечать перед новым царем, перед Богом, перед самим собой.

Отдадим Пушкину должное – он был ответственным человеком. И вот это его личное качество прописано А. Тырковой прекрасно. Сюда подверстывается всё: его отношения с семьей (письма к брату, мудрые и наставительные: не делай, как я до 25-го года, забота о делах хозяйственных, которых ни поглупевший отец, ни рассеянная в сумасбродном себялюбии мать, ни пустоватый брат, ни завистливая к чужому успеху сестра, ни впоследствии недалекая – по общему литературоведческому представлению тех времен - мещаночка жена исполнять не умели); его забота о детях, друзьях, знакомых и долгах, собственных и чужих; его отношение к заговорщикам; его верноподданнические отношения (вплоть до последней трагедии) к Николаю Первому; его, оставившее (по настойчивому убеждению автора) всякое либеральничанье, позднее творчество; наконец его последняя борьба и последнее примирение с Богом и царем.

Но главное, конечно, творчество. О нем Тыркова-Вильямс пишет много и по большей части справедливо. Спорен, пожалуй, лишь ее вывод о том, что центральным произведением Михайловской ссылки следует считать «Бориса Годунова». А почему, скажем, не «Онегина»? Почему не «Пророка», где всего лишь в 30 строках сконцентрирована вся философская тематика зрелого Пушкина? Да и сам «Борис» рассматривается автором биографии чересчур однобоко – как свидетельство пушкинского оправения, в то время как драма эта отражает весь комплекс центробежно-центростремительных, раздирающих и Пушкина, и литературу, и пушкинскую эпоху противоположностей от «любви к отеческим гробам» до «храните гордое терпенье». Недаром же напечатать «Бориса Годунова» автору царь не позволил.

Здесь, в «Пророке», по моему глубокому убеждению, сосредоточена главная причина возрождения темы «поэт и поэзия», «поэт и чернь», плавно переходящей затем в тему «нерукотворного памятника», многократно разрабатываемой поздним Пушкиным, здесь источник его знаменитого и знаменательного: «Ты - царь. Живи один». Здесь же и источник мудрых и мучительных пушкинских писем к Вяземскому, Плетневу и Дельвигу, которые одни могли основательно понять и простить поэта. Именно понять и простить, ведь понять – это и значит простить.

Много пишет А. Тыркова о пророческом и суеверном в жизни и поэзии Пушкина. И эти страницы тоже очень интересны. Но – странное дело! - ни слова не говорит она о самых трагических и пророческих строках Пушкина, написанных после скоропостижной смерти Дельвига:

Зовет меня мой Дельвиг милый,
И мнится - очередь за мной.

Почему? Загадка. Может быть потому, что слишком большим показался бы контраст между двумя поэтами и друзьями, один из которых умер от испуга после разноса, устроенного ему властями за вольности, допущенные в «Литературной газете», а другой спустя несколько лет бесстрашно подставил грудь под пистолет – за честь семьи и, конечно, литературы, ибо сами понятия чести и поэта для Пушкина были синонимичны.

Пора жениховства, взаимоотношений Пушкина с цензурой, царем и Бенкендорфом описана в книге также хорошо и подробно. То же можно сказать и об отношениях с женой, последней трагедии и проч. Ровно столько, сколько надо. Замечательно рассказано и о первой болдинской осени. Особенного внимания читателя заслуживают размышления о «Моцарте и Сальери» и «Каменном госте», из которых процитирую лишь вывод, дабы не утяжелять и без того разросшийся текст статьи: «Разнообразны, богаты оттенками художественные образы, явившиеся на свет в Болдине по властному призыву Пушкина, но сквозь них, как руководящий мотив в музыкальном произведении, проходит одна объединяющая их мелодия - чувство Судьбы, многообразный фатализм».

t-05


Что тут можно добавить? Разве что строчку «Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь» заменить на: Ты, Пушкин, Бог, и это понимаешь... Но зачем? Лучше процитировать письмо к жене (цитируемое и Тырковой): «Чорт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Всё он, разумеется, понимал. Все и всех. И Карамзина, и Державина, и жену с Дантесом, и Мицкевича, которого выпустили в Европу по его же, пушкинскому, заступничеству, и который всю Россию с Пушкиным вкупе за то возненавидел, и Чаадаева, и себя самого, наконец, понимал он правильнее, лучше любых комментаторов. Сказано ведь: «Умнейший человек России»!..

Но сильнее всего, пожалуй, рассказывает А. Тыркова о восприятии поэтом «Философических писем» Чаадаева и о религиозности Пушкина – своеобразной и пришедшей к нему в зрелости, сожалея о невстрече поэта со св. Серафимом Саровским и приводя в пример благоприятное влияние на Л. Толстого и Достоевского общавшихся с ними пустынников. Но и Пушкин – не религиозный мыслитель-романист, и Серафим, конечно, не благостный старец Зосима, чему свидетельством поэтическая перекличка стансов «Дар напрасный, дар случайный…» и отклика-пародии на них Серафима: «Не напрасно, не случайно…».

Пушкин переписывался со многими корреспондентами, многие современники оставили свои отзывы о нем, но лучше всех, кажется, сказал о поэте все-таки Дельвиг: «Великий Пушкин, малое дитя!». И эту фразу А.В. Тыркова-Вильямс многократно повторяет на страницах своей книги, несмотря даже на то, что не слишком она соответствует ее концепции Пушкина как православного мудреца и политика. Воистину, по строке того же Дельвига: гений - «он и в лесах не укроется».

Любопытно, что Николай I, судя по его отношениям с Пушкиным, сам, вероятно, понимал поэта по дельвиговским лекалам: об этом свидетельствует все его поведение в течение десяти лет их полускрытого общения. Об этом, если прочесть ее беспристрастно, свидетельствует и записка царя умирающему поэту, письмо, которая нечасто приводилась в популярной литературе о Пушкине. Вот она: «Любезный друг Александр Сергеевич, если не суждено нам свидеться на этом свете, прими мой последний совет: старайся умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свое попечение».

Вот вам и Палкин...

Солидный труд А.В. Тырковой-Вильямс пришелся по душе многим читателям – не зря же и переиздан был за двадцать последних лет десять раз, однако погоду в нашем пушкиноведении он все-таки не сделал, да и вряд ли уже сделает, хотя, конечно, и не затеряется среди прочих. Он не первый и не последний в чреде биографий, вызванных «сияньем его имени», но один из первых трудов эмиграции, у нас изданных и, соответственно, представляющих поэта не слева, как привычно было советскому читателю, но справа. И этот взгляд справа тем более интересен, поскольку позволяет читателю взглянуть на «солнце русской поэзии» широко открытыми глазами и увидеть его с противоположной стороны.


Страницы:  1